Tags: vh

fence!

Несовершенства.

Мне нравятся несовершенные женщины. Говоря о несовершенстве, я имею в виду что все мы несовершенны: я, ты, окружающие. Все со своими проблемами, комплексами и вопросами без ответов. Терпеть не могу показного совершенства. Искренне уверен в том, что нет ничего более скучного: считающему себя совершенным некуда идти, да и незачем. Именно поэтому мне так не нравятся фотографии, обильно сдобренные фотошопом: зачастую мелкие недостатки шлифуются настолько, что за ровными линиями становится невозможно разглядеть лицо, характер, чувства. Многие не понимают, что сотни крохотных «несовершенств» собственно и делают нас теми, кто мы есть.

Без несовершенств мы были бы клонами.

Яна настолько несовершенна, что возбуждает меня исключительно ниже пояса. Нет, она красива. Очень красива. Стройная, исключительно гармонично сложенная блондинка с удивительно нежной кожей, неуловимо пахнущей чем-то фруктовым; блудливым взглядом исподлобья, в меру чувственными губами, и голосом... Голосом с хрипотцой, от которого шерсть встаёт дыбом, который много может сказать тому кто умеет слушать.

Она хороша, но она другая.

Яна возбуждает меня исключительно ниже пояса. Думается, я её тоже. И это прекрасно. Нет ничего лучше мужчины и женщины, которые ощущают влечение друг к другу и прекрасно отдают себе отчёт в его природе.

Яна любит член. Любит до такой степени, что вид его, тугого и крупного, вызывает у неё слюноотделение. Рефлекс.
Так голодный смотрит на кусок хлеба.

Сегодня она голодна. И я ощущаю это задолго до того как она войдёт в мою квартиру: её голос подрагивает настолько, что трубка в моей руке начинает вибрировать.

Вбегает в квартиру, изо всех сил стараясь спокойно раздеться. Я традиционно подготовил ей горячую ванную с пеной и ароматическими маслами, но она идёт на кухню.

«Дай кофе!» - говорит она своим обычным, низким грудным голосом. Мы оба сдерживаемся, предвкушая бурю. Она долго греет руки о большую чашку из обожжённой глины, которую я купил то ли в Аргентине, то ли в Бразилии. О чём-то щебечет. Мне не интересно, но я киваю и изображаю участие. Она знает что я не слушаю, но благодарна за эту крохотную ложь.

В какой-то момент она чуть приподнимает платье и торопливо стаскивает с себя трусики, а в голосе её появляются извиняющиеся нотки. Она рассказывает о Вове, её парне. Насколько я помню, дело там движется к свадьбе.

«Он хороший!» - словно бы извиняясь говорит она. «Он хороший, но...» - повисает в воздухе. Я молча смотрю ей в глаза. Её дыхание становится глубже, ноги расходятся на какую-то секунду, затем она плотно сжимает их. Я мысленно улыбаюсь и принимаю правила игры. Сегодня, впрочем как и всегда, она - плохая девочка.

«Я же говорил тебе, - я изображаю усталость которой не чувствую, - чтобы ты не говорила в моём доме о других мужиках. Говорил?»

Яна тихо сглатывает комочек, чуть заметно облизывает пересохшие губы и дрожащим голоском отвечает: «Да, прости меня пожа...»

«Рот закрой!! - от моего крика она вздрагивает, и я ощущаю волну возбуждения, поднимающуюся от самых пяток, - Откроешь когда я разрешу!»
Collapse )


fence!

ибо годовщина.



-Молодой человек! - с чуть различимым, характерным акцентом произнесла девушка, - Перестаньте. На меня. Так. Смотреть!

У неё было нежное, округлое лицо, маленький, чуть вздёрнутый носик, небесно голубые глаза, губки сжаты в упрямый треугольник и слова она произносила уверенно: раз-два, почти как строй на марше. Был прохладный рижский вечер, танцплощадка расслабленно гудела, готовясь к ежевечернему действу, местные модницы подводили глаза а модники распускали перья - всё как всегда, всё как везде. Девушка была красива. Очень красива. Она знала что красива. И несла себя гордо и чуть надменно, как и должна нести себя знающая себе цену женщина. Внимание мужчин было ей не в диковинку, но дерзкие взгляды паренька в форме, которыми он утюжил её тело последние пол часа, заставляли её чувствовать себя неуютно и даже раздражали. Вначале она пыталась не обращать на них внимания. Затем тихо закипала. А ещё позже, когда терпение закончилось, подошла к группе молодых офицеров и сказала ту самую фразу. Веско сказала.

Коренастый офицер, которому собственно и предназначались слова, опешил. Качественно опешил, с полным списком атрибутов: широко раскрытыми глазами и ртом. Приятели офицеры не переминули воспользоваться ситуацией: взрыв молодецкого хохота заставил вздрогнуть публику и смёл с близлежащего волнореза небольшую стаю чаек.

Девушка, сохраняя губы упрямо сжатыми, наградила наглеца презрительным взглядом, после чего спокойно вернулась к двум своим подругам.

Так моя мама познакомилась с моим отцом.

Collapse )


fence!

Pierrot.

Pierrot_Girl_01_by_hellwoman

Все мои отношения с Танькой можно обозначить одной ёмкой фразой: "всё пошло́ не так". Начиная от самого знакомства и заканчивая расставанием. Знакомство... Я скорее забуду как меня зовут, чем это знакомство.

Было лето. Мы (под словом "мы" я имею в виду внушительную группу первокурсников исторического факультета) передвигались в автобусе к месту прохождения практики. Это был очень старый автобус, движущийся со скоростью сорок километров в час и останавливающийся возле каждого пня. Маршрут его проходил через такие населённые пункты, каких и в фантастических романах нету, не то что на карте.

В автобусе висел плотный тяжёлый воздух, какой обычно бывает в раздевалках не знакомых с вентиляцией и столь же древних солдатских бараках. Автобус был полон студентов, дачников, неизменных старушек с кошёлками и неопределённого возраста мужичков, какие обычно снуют туда-сюда по разнообразным рынкам и бормочат чуть громче среднего: "семечки мытые-чистые" или "а вот от моли, тараканчиков!"

Было жарко, пиво уже было выпито и все отчаянно скучали. И вот мне на глаза попалась она. Танюха. Резкие, чуть угловатые черты лица, слегка сутулая, слишком худая на мой вкус, но глаза! В глазах истерическим смехом хохотали бесы. Она явно не была первой красавицей, но её это не заботило.

Танька сидела чуть наклонившись вперёд, сжимая в руке свёрнутый в трубочку журнал. На лице её явственно отображался мыслительный процесс, от чего она была крепко похожа на сидящего в засаде снайпера. Сузившиеся в две щёлочки глаза были обращены на Рому, лысого детину ростом в 190 сантиметров и весом за центнер: утомившись от дороги и пива, Рома дремал, положив голову на объёмную сумку, располагающуюся на его коленях. Дремал Рома вкусно, выводя носом разнообразнейшие рулады и срываясь на дискант в те моменты, когда автобус ощутимо потряхивало.

Танька дождалась остановки. Выждала до тех пор, пока одни туловища выйдут, а другие зайдут, изрядно забив салон. После чего встала, изо всех сил врезала Роме по морде журналом и заорала ему в ухо: "пиздец, выходи срочно, уже все вышли, опоздаешь нах, бля быстро выходи из автобуса!"

...

Вы когда-нибудь видели несущегося вперёд кабана-секача?.. Махину, которую не из всякого ружья остановишь? Махину, которая средних размеров автомобиль может перевернуть? Я видел. Зрелище не для слабонервных. А теперь представьте себе секача, которому прижгли яйца раскалённой кочергой и для ускорения припечатали дубовой шпалой под зад. Представили? Теперь вы готовы к тому чтобы понять что произошло в автобусе.

Перепуганный, до конца не проснувшийся Рома подскочил на сидении древнего икаруса, со всей своей мощи уебался головой о полку, вызвав небольшую лавину узлов и котомок, прижал к груди свою огромную сумку и понёсся к выходу, расшвыривая бабушек и дружественно гавкая на пытавшихся спастись мужиков. Только оказавшись на улице, посреди какого-то Мухуяра (Мухосранская область, Задрюченский район) он пришёл в себя. Моргал он при этом так, словно трением век о глазные яблоки пытался добыть огонь.

Ржали мы так, что у автобуса заглох мотор.

Collapse )

Картинка взята отсюда.




UPD. прошу прощения, случайно снёс запись. Всё восстановил.
love

(no subject)



Фетиш. Хороший, мужской.

Такой же как приталенная шинель; пахнущая кожей, затёртая снаружи и шершавая внутри пистолетная кобура; гильзы, бьющие в нос взрывающей рецепторы смесью меди и пороха; тяжёлая курительная трубка, исторгающая столь же тяжёлые, пароходные кольца упругого и ароматного табачного дыма; тяжёлые офицерские перчатки; ремень с металлической бляхой и неизменной звездой...

Всё это неизменно заставляет меня вспоминать отца.
Я уже говорил тебе, что память - штука странная. Мне с большим трудом вспоминается его лицо, но я до сих пор помню какие руки у него были, как пахла его шинель и какими колючими были щёки, когда он возвращался из своих неизменных командировок. Я помню голос и смех: сильный, раскатистый, заполняющий собой любое помещение: наверное так и должен смеяться счастливый и уверенный в себе мужчина. Я помню осанку и развёрнутые плечи. Я помню завистливые взгляды других женщин. Я помню пальцами, образами, запахами.
Я помню его силу.

И я хорошо помню, каким священнодействием для отца было бритьё.
Разумеется, у отца были походные станки, с неизменными сменными (оксюморон однако) лезвиями. Ими он пользовался на выезде, когда не было возможности бриться так как он привык. Но возвращаясь домой из поездки, неизменно подбросив на руках меня и маму, отец принимался за бритьё. Полагаю, что этот долгий и размеренный процесс помогал ему расставить мысли по местам.

Все рассказы, обмен впечатлениями, ужин и прочее - всё это было после.

Бритва у отца была немецкая. Знаю точно, что ему она досталась от его отца: скорее всего была трофейной, как и много чего в послевоенные годы. Золинген. Настоящий немецкий Золинген, со значительно сработанным лезвием, но несмотря на это - острый как тёщин язык. Однажды я задумал поиграть "в папу" и взял бритву в руки. До сих пор помню (да и шрам не даст забыть) как бритва вошла в большой палец как раскалённый нож в масло. Кровь быстро остановили, но желание играть с папиной игрушкой у меня не пропало.

Отец неторопливо натягивал специальный ремень и размеренно правил инструмент перед каждым бритьём. Затем клал её на коричневую картонную коробочку и взбивал пену в пластиковой чашке. Помазка у него было два: один из натуральной шерсти, с каменной ручкой: монументальный как египетская пирамида; другой - поделка советской промышленности: пластиковая ручка и синтетическая щетина. Отец пользовался обоими, выбирая по настроению.

Взбив пену, он с явным удовольствием наносил её на лицо, и... тут начиналась магия. Движения его были короткими, аккуратными и абсолютно завораживающими. Вообще-то весь процесс бритья увлекательно выглядел со стороны, но от финальной его части невозможно было оторвать глаз.

И я и мама знали, что в такие моменты отцу мешать нельзя. И не потому что бритва была опасной, а потому что в этот момент он хотел побыть один. С самим собой. Не уходя от нас, а просто наедине со своими мыслями.
Мы не мешали.

Но иногда. Когда отец возвращался после очень уж долгого отсутствия. Мама, проходя в буквальном смысле по лезвию бритвы, позволяла себе осторожное вторжение на его территорию.
Дождавшись, когда плотный слой пены покроет нижнюю часть его лица, она заходила в ванную и обнимала его сзади. Словно спрашивала разрешения. Хотя, почему словно? Так ведь по сути и было.

Отец оборачивался, смотрел ей в глаза и одними глазами же улыбался. Она знала когда можно и он никогда ей не отказывал.
Мама осторожно, нежно, зная что вещь эта не предназначена для женских рук, брала бритву, после чего они вместе уходили в кухню. Отец садился на стул и закрывал глаза.

Я не смогу тебе этого объяснить. Для того чтобы это понять в полной мере - это нужно видеть. И повторюсь: если бы ты хоть раз увидела КАК, какими глазами отец смотрел на маму - ты бы поняла почему он позволял ей это.
Эта женщина держала в своих руках его душу. Что уж там бояться какой-то бритвы?
Да и не могла она сделать ему плохо.

Отчего-то мне всегда было невероятно страшно смотреть за тем, как мама осторожно бреет папу. В её движениях не было той отточенности и уверенности как у отца, зато была безмерная нежность и любовь.

Ты знаешь что с помощью опасной бритвы можно сказать человеку что ты его любишь? Конечно не знаешь.
Что ты вообще знаешь о жизни и о любви?

Нет, она не целовала тут же выбритые места и не падала в обморок, если всё же оставляла небольшой порез. И тем не менее, такой нежности мне не доводилось видеть более никогда.

Красавица Лара и блестящий офицер. Ох, как они были прекрасны.

...

Мне пора покупать опасную бритву. С полным набором аксессуаров.
Хороший фетиш. Мужской.

...

Девушки, а вам нравится бокс?.. Ну вот прямо так, чтобы съездить в другую страну для того чтобы посмотреть чемпионский бой?..
fence!

midnight mix



¡Creeme por favor!
Disculpa, ¿te conozco?

Даже если понемногу работать в праздники (не в ущерб отдыху, разумеется) после их окончания всё равно приходится раскачиваться. Сбил темп и всё, навёрстывай.

Bien, ¿y tu?
Gracias por el regalo!

Монотонно зазубриваю слова, диалоги и законченые фразы на испанском. После десятков повторений они намертво закрепляются в голове: не быстро, но очень и очень эффективно. Кто бы что не говорил по этому поводу, но ежедневная зубрёжка - единственный способ эффективно овладеть иностранным языком (если только ты не живёшь за рубежом или не находишься в близких отношениях с носительницей языка).

Nosotros no somos amigos.
Vosotras sois amigas.

Вспоминая события сегодняшнего дня то и дело начинаю ехидно хихикать. И понимаю что вот так тихонько ржать - дурной вкус, но ведь приятно, чёрт возьми.
Всё больше напоминаю себе крокодила. Крокодила, который способен выдержать целую вечность неподвижно сидя в воде и ожидая пока неосторожная живность подойдёт поближе. И ведь дожидается.
Всегда дожидается :)

Далеко-далеко. К западу от провинции Хатиен. В Сиамском заливе. Посреди кристально чистого моря. Находится архипелаг Фу Куок. Главный его остров так же называют жемчужным островом.
В состав этого архипелага входит один крохотный островок, на котором находится всего один маленький отель и парочка бунгало. Идеальное место для того чтобы осуществить свою мечту.

И сделать это нужно в самом паскудном месяце в году: в феврале :)

Не грусти. Я всё понимаю. Иногда это приходит лишь тогда, когда сил уже нет и даже вера в себя исчерпана.
Не грусти. Ты не одна.

fence!

(no subject)



Итак, зал. Маленький зал, в маленьком и неимоверно старом здании, неимоверно старого спортивного клуба.
Полы застелены древними матами, обшивка которых частично протёрлась, а из дыр и швов ползёт пенистый наполнитель. Архаичные шведские стенки, с до блеска отполированными деревянными перекладинами. Навесные турники, слепленные на танковых заводах из останков тех же танков. Кольца, ввинченые в потолок и каменные на ощупь боксёрские мешки, лет которым было раза в два больше чем мне тогда.

Однотипные тренировочные штаны (выбор в совковых магазинах был весьма скудным). Неимоверно жёсткие борцовские куртки и пояса, которые вязались специальным узлом. Угрюмые физиономии парней, извивающихся на ковре. Крепкие словно корни дуба пальцы, раскачаные шеи. Круги перед глазами и вкус пота на губах.

И запах. Тяжёлый, прогорклый запах пота, въевшегося казалось в пол, стены, мешки, перекладины, гантели и утяжелители, в самую суть этого места. Не самый приятный запах. Отвратительный, по большому-то счёту.

Иронично, но запах таких залов до сих пор успокаивает меня. Этот обшарпанный зал на много лет стал мне домом. В этом доме плохо пахло, но мне там было хорошо. Часто лучше чем в квартире с мамой, где я терзался то от стыда, то от липкого ощущения вины.

Я... я очень пытался помочь ей. Но мог помочь только себе.

Именно свой спортивный зал я помню ярче всего. Полнее. С красками, ощущениями и запахами, да уж.
Спортсмены ребята простые. И по большей степени бесхитростные. Если хотят набить морду - вокруг да около не ходят. Бьют. Если дружат - то камня за пазухой не держат. Как правило.

А сколько уникумов у нас занималось - это историй на отдельную книгу.
Вот например: где-то пол года в зал ходил какой-то крендель, у которого не было члена. Небольшая ремарка: спортклуб советских времён - заведение спартанское. Удобств там нет: общий (часто весьма грязный) сортир, общая душевая со шкафчиками без замков - вот и всё. Это я к тому, откуда мы собственно знали о такой пикантной детали.
Имя чувака потерялось во времени, но я хорошо его помню: высокий, оплывший (если не сказать - жирный), с белой лоснящейся кожей и впридачу - рыжий. На него было тошно смотреть даже если не знать о главном. Но мы-то знали, потому что регулярно видели его в душевой.
Когда он раздевался, разговоры смолкали. Там где даже у малолеток что-то висело, у чувака росли рыжие кудри... и всё. В гробовой тишине он топал в душ. После его ухода говорили шёпотом. И лучше бы вам не знать о чём.
По возвращению все снова смолкали. И только когда он одевался и уходил, эмоции выплёскивались. Версии высказывались порою такие, что от смеха я начинал долго и мучительно икать.

Одного из ребят звали Дима, а мы называли - Димас. Димас учился в каком-то ПТУ, был вроде бы слесарем и кожу на ладонях имел такую жёсткую и грубую, какой я сроду не имел даже на пятках. Борцом он был весьма посредственным, но силу в руках имел совершенно нечеловеческую. Притом силы своей Димас не осознавал из-за чего иногда калечил противников на тренировках. Арматуру он гнул совершенно свободно, а однажды на спор погнул пятикопеечную монету.
Однажды во время пьянки, Димас немного рассердился на собутыльника. Взял его рукой за горло, желая встряхнуть. Но силы привычно не рассчитал и почти моментально убил. На суде Димас плакал. "Я не хотел! Я же не хотел!" Я знаю, он действительно не хотел.
Ему дали срок. Где-то на зоне он и сгинул.

Невысокий и крепко сбитый Вася (не помню, было ли это его настоящее имя) с поломаным носом, губами как у гориллы, но добрый при этом как телёнок, вис на турнике, на каждой его ноге повисало по пацану и с нами он довольно легко подтягивался четыре-пять раз. Несмотря на весьма сомнительную внешность, Вася имел оглушительный успех у дам, что весьма изумляло коллектив. Секретом Вася не делился, потому остальные могли только завидовать и гадать.

Валера, который ездил в зал откуда-то издалека, был очень и очень классным спортсменом. При этом абсолютно, канонически тупым. "Не запоминайте это слово, а то вся память будет занята" - это про Валеру. Его часто просили объяснить тот или иной приём, но вот как раз с объяснениями у Валеры было хуже всего: даже привычный лексикон (захват, подсечка, бросок и прочее) наводил на него тоску. В итоге, после нескольких "ну ты тут это, а потом чтобы так, но совсем ну, и это тут короче", просто хватал поперёк туловища первого попавшегося под руку коллегу и показывал. На практике.

Саня Ерыш, который вечно приходил побитым. Саня-Колобок, от шуток которого уши сворачивались в трубочку, а глаза слезились. Денис Пушка, у которого на каждый день был свой отдельный похабный анекдот. Мой дружбан Вова-Буба, на спор съедающий три батона (да так чтоб в процессе не пить).

Сколько их было и сколько сгинуло: в бандитских разборках, с отбитыми на тренировках мозгами, в автокатастрофах, от запоев и веществ, на зонах за не предумышленные и предумышленные убийства. Денег мало, а здоровья много. Бей, жри, коли, еби всё что шевелится, бери всё что хочется, ведь ты сильный, ты можешь, а молодость вечна!

Но в семнадцать об этом не думаешь. И уж тем более, не думаешь в десять. Мы были беззаботны и счастливы, насколько могут быть беззаботны и счастливы дети нашего возраста. Мы и представить не могли, какая мясорубка начнётся через несколько лет и скольких из нас она смелет в пыль.

продолжение следует.

И послушайте хорошую музыку. Он прекрасен ровно настолько, насколько может быть прекрасен певец. И 29 декабря он будет в Москве.
fence!

Мама.



Болею. Ничего серьёзного, но всё равно крайне неприятно. Все дела сделаны, итоги подведены. Квартира вычищена до блеска, кофе сварен и от белой даже в темноте чашки поднимается чуть заметный дымок. Свет потушен. Комнату, помимо пугливых огней с улицы, освещает только экран моего ноутбука.
Вчерашнее свидание вышло романтичным и дурацким. Бесконечно романтичным и столь же бесконечно дурацким. Утром прощался с недоумением, а сейчас тихо смеюсь. Жизнь обладает особенным и весьма альтернативным чувством юмора.

Тем не менее, когда кофе тихо остывает, а на улице падает снег, здесь в тишине своей пустой квартиры, самое время вновь побродить по лабиринтам детских воспоминаний. И, возможно, расставить для себя какие-то точки.

Забегая немного вперёд, скажу что смерть мамы я переносил намного тяжелее чем смерть отца. Даже несмотря на то, что она не стала для меня неожиданностью. Мама постепенно угасала, отрываясь от реальной жизни и всё больше и больше времени проводя где-то далеко. Где-то, где отец по-прежнему был жив и по-прежнему обнимал её ночами.
Находиться дома было порой невыносимо. Бабушка по отцовской линии, которая жила тут же в Киеве, часто звала меня ночевать к себе. Я всегда цеплялся за эти предложения, потому что с ней мне было не в пример легче. Но возвращаясь на следующий день к маме, я всегда испытывал жгучее ощущение стыда и презрения к себе. Я бросал её одну для того чтобы облегчить собственную боль. Я делал то, на что не имел права.
Моё место было здесь, рядом с ней. Ровно столько, сколько было ей отмерено.

Я хорошо запомнил всё то, что говорил мне отец. "Когда-нибудь, главным мужчиной придётся стать тебе. И только от тебя будет зависеть жизнь тех, кто будет рядом с тобой".
Так уж получилось, что я стал главным мужчиной в своём доме. Не так и не тогда когда я того хотел. Совсем не так. Но иной жизни и иного выбора мне предоставлено не было.
И я поддерживал маму как мог.

Однажды летом я, вместе со своими школьными приятелями, отправился купаться на Днепр. Долгое время мы прыгали с пирса в воду, затем мои друзья устали и выбрались на берег, а я продолжал нырять. На душе у меня лежал огромный холодный камень. И стремясь хоть как-то отвлечься от боли внутри, я пытался до предела выжать себя физически. Разбег, набрать воздуха, прыжок, нырок - и плыть, плыть, плыть под водой пока перед глазами не начнут плясать разноцветные зайчики, а лёгкие не будут лопаться от того что им не хватает кислорода.
Затем на берег и снова то же. Снова, снова и снова. До тех пор пока есть силы взобраться на пирс.
Параллельно я пытался отточить прыжок в воду "ласточкой", довести его до совершенства.

Все мои друзья уже успели обсохнуть. А я прыгал и прыгал. До тех пор, пока на берегу меня не остановил маленький, седовласый мужичок. Он тут же отрекомендовался. Звали его - Дмитрий Карпович Непейводка, что заставило меня тут же заржать. Мужичок не смутился, вероятно привык уже к подобной реакции на свою фамилию.
Как это часто бывает, человек этот изменил весь ход моей дальнейшей жизни.

"Я за тобой наблюдаю, - сказал мне тогда Дмитрий Карпович, - И вижу что у тебя потенциал. Хороший спортивный потенциал. Я в этом деле давно и ошибаюсь редко. Точнее сказать - вообще не ошибаюсь. Приходи ко мне в клуб, поговорим более детально".

Через два дня я, вместе с одним из своих приятелей, пришёл по адресу, который на пустой пачке от сигарет написал мне при встрече человек со смешной фамилией. По указанному адресу находилось старое здание, в котором располагался не менее старый спортивный клуб, с несколькими секциями. Дмитрий Карпович, который много лет являлся бессменным директором данного клуба, встретил меня как доброго знакомого.

"Планы у меня на тебя большие, - тут же заявил он, - Через пол года - город, через год - Украина. Нечего рассиживаться".
"Извините, вы о чём?" - не сразу понял его я.
"О соревнованиях, Вова, - не знаю, намеренно ли он исказил моё имя, - О соревнованиях. Из этих стен немало чемпионов вышло. Ты тоже можешь им стать!"

После этого он буквально взял меня за руку и привёл в душный, пропахший прогорклым потом, зал.
"Валера! - подозвал он к себе крепкого мужчину в тренировочных штанах и жутко застиранной светлой борцовской куртке, - Мальчика тебе привёл. Координация хорошая. Настойчивый. И злой очень. Поработай с ним!"

Валера посмотрел на нас без интереса.
"Учитесь в первую смену?"
"Да".
"Завтра быть здесь со спортивной формой. В пять вечера. За опоздание будете отжиматься от пола, пока руки не отвалятся".

Церемониться с нами никто не собирался. Наоборот, нас, новичков, сразу же решили пощупать на предмет наличия яиц. После короткой разминки и объяснения правил элементарной безопасности при бросках, нас обоих поставили бороться. Только нас. Зал с любопытством следил.

"Бороться" - сказано слишком громко. Против меня вышел невысокий и с виду не очень крепкий рыжий паренёк. Я даже не успел понять что произошло: секунду назад я стоял на земле, а секунду спустя меня приподняли и с усилием впечатали в ковёр.
Гамму ощущений от хорошо проведённого броска передать сложно. Хороший бросок способен вышибить из тебя дух, в прямом смысле этого слова. Когда тебя отрывают от земли и весь твой вес, усиленный амплитудой и весом бросающего обрушивается на землю, дыхание перехватывает и на какое-то время ты лишаешься способности не только дышать, но и видеть. Хороший бросок вполне может привести к нокауту.

Не утомляя тебя деталями, скажу что я пришёл в себя довольно быстро. Что до моего приятеля - падая он каким-то образом раскрошил себе передний резец. Вид нас, покачивающихся и ошалевших от такого приёма, вызвал всеобщий смех.
"Так, для вас двоих тренировка на сегодня закончена! - смеясь вместе со всеми, сказал Валера, - следующая послезавтра!"

Он очень сильно удивился, когда мы оба появились в зале в назначенное время. Удивился настолько сильно, что даже ляпнул: "Ээээ, а я думал вы не придёте..."
Не знаю уж, что двигало моим приятелем Сашей, но смех других парней стоял у меня в ушах. Я не желал чтобы кто-то смеялся надо мной. Я не желал кому-то это позволять. Отец был бы этим очень и очень недоволен. Он не был бы горд за меня, не вернись я в зал. И это решило дело.

На несколько лет этот зал станет мне вторым домом. И поможет мне найти свою первую, хотя и очень сомнительную, работу.
fence!

(no subject)



Семёныча мы встретили в поезде. В обычном купе, обычного вагона, обычного состава, курсирующего по маршруту Киев-Одесса-Киев. Какой год был я сейчас уже точно не помню, потому врать не стану. Думаю, что было это лет двенадцать - пятнадцать тому.

В то время я, как и некоторые мои коллеги по спортзалу, благополучно продвигались на бандитской ниве. Кто-то работал тельником у босса, кто-то ходил по пятам за жёнами-любовницами, кто-то от случая к случаю трудился обычным отбойщиком. Работа, как для нас, сопливых пацанов, была солидная и денежная. А то что время от времени кто-то из ребят оказывался на кладбище (или просто пропадал без вести) нас не особенно волновало. В девятнадцать лет ты искренне думаешь, что будешь жить вечно. А ещё - что кладбище, это про них, других. И тебя это не касается.

Я в тот момент состоял в силовом звене при одной коммерческой структуре. Поскольку судиться с должниками было долго и часто бесперспективно, структура содержала выездную бригаду из четырёх человек, отправляющихся по необходимости и способных доходчиво объяснить должнику необходимость оплаты просроченных счетов. Автомобиль, документы и деньги обеспечивала структура. Необходимый инвентарь в виде пары бейсбольных бит мы имели свой собственный.

Мы ехали в Одессу по делу. Под словом "мы" я понимаю себя, двадцатилетнего отморозка, только ощутившего собственную силу, и очень хорошего борца-вольника Вову по кличке Буба. Вова был невысок, невероятно кряжист, имел большую голову и плоское как тарелка лицо. Узкие глаза выдавали татаро-монгольские корни, хотя фамилия у Вовы была самая что ни на есть хохляцкая. Дополняли картину пудовые кулаки, в которых даже гранёный стакан выглядел меланхоличной стопкой.

В купе нас было трое: я, Буба и пожилой мужик, с почти полностью седой головой. Мужик представился по имени-отчеству, но имя тут же куда-то потерялось и мы продолжили называть его просто Семёнычем. Мужиком Семёныч оказался хозяйским и компанейским: через десять минут после отправления поезда на стол был извлечён сухой паёк и удивительно холодная для летнего дня бутылка водки, с крышкой из фольги, каких уже не делают.

Теперь-то я понимаю, что просёк нас Семёныч с первых двух слов, которыми мы перебросились друг с другом. Но тогда мы просто беседовали, громко смеялись и весело задирали девчонок из соседнего купе. Много сил, много здоровья и катастрофически мало мозгов. Нынче в тридцать один, я понимаю раздражение Остапа Бендера: "И чему так радуется эта толстомордая юность?"

За первой бутылкой появилась вторая. Принёс её проводник, с которым Семёныч удивительно быстро нашёл общий язык.
Пил Семёныч залихватски. Пил, прихватывая стопку средним и указательным пальцем. Пил по-севастопольски, прокатывая стопку по щеке. Пил по-гусарски, сердечно улыбаясь вместо закуски. Если закусывал, то закусывал скупо, не спеша. С улыбкой же смотрел на нас, уплетающих за обе щеки.

К середине второй бутылки говорил в купе только он. Мы слушали. Мужиком он оказался тёртым. Много повидал, много где побывал. И золото мыл, и в шахту ходил. А может и бандитствовал, кто его знает?

В какой-то момент Буба вышел покурить и мы остались в купе вдвоём. До сих пор Семёныч говорил не обращаясь ни к кому конкретно, просто рассказывал. Но тут он обратился прямо ко мне.
"Ты молодой и сильный, Владик, - начал он, - Ты знаешь что молодой и сильный. И думаешь что будешь жить долго. И дай тебе Бог. Но если правда хочешь жить долго - послушай то что я тебе сейчас скажу. И не думай что я жизни тебя учу, я тебе рассказываю просто. Слушать или не слушать - дело твоё.

Было мне столько, сколько тебе тогда. Поехали я, да двое корешей-приятелей на косу Белосарайскую. Ну ты в Киеве живёшь, ты не знаешь, да и не важно где это. Поехали дикарями, с палаткой, да с водкой, рыбы половить, отдохнуть одним словом. Приехали на автобусе. Шли долго, нашли местечко поукромнее. Разложились, раскочегарились... А как стемнело - случаем нашли тут же мужичка-ботаника с бабой. Тоже в палатке, тоже на отдыхе.

А были мы молодые и глупые. Да ещё водка в голове. Свалили мы палатку ботаника, забрали у них деньги какие-то, термос, да ещё что-то. Ботаник с телухой своей сидит, головы поднять не может. Зубами стучит. А у нас кровь играет... Нам бы уйти, да ведь три молодых пацана - а тут девчонка. Страшная, но нам-то тогда без разницы было.
Эх... Вот и решили мы с девчонкой позабавиться. На глазах у ботаника. Один его держал, двое с девчонкой..."

Семёныч замер, глядя внутрь себя.

"И что?" - я тронул его за руку.

"Что? Да я ж говорю, молодые мы были. Глупые. Не знали главного: даже если крысу, маленького зверя, загнать в угол, бросится в глаза. И выгрызет, если повезёт. Не ждали мы, даже представить не могли, что щепец в очках сможет нам сделать что-то. Он и не делал поначалу. Мы гогочем, первый закончил. А щепец схватил сапёрную лопату. Тогда таких много было, советская, с оковкой. Я только голову поднять успел.
Много чего после этого мне повидать пришлось, но такого страху не терпел никогда. Озверел он. Глаза выпучены, очки вкривь, изо рта слюна капает. Видишь? - Семёныч закатал рукав на левой руке и продемонстрировал широкий рубец, - Рука левая у меня с тех пор работает плохо".

"А что с остальными?"

"С остальными? Одного убил сразу же. Меня просто покалечил. Третий кореш мой, можно сказать испугом отделался. Он его швырнул от себя так, что тот через пень перелетел. Окуда только силы взялись".

"Ты вот работаешь, - продолжил он после паузы, - работай. Выбиваешь деньги, да. Ну что ж, работа такая. Разная работа бывает. Помни одно: не думай что сильнее всех. Никто не сильнее всех. На любого найдётся удавка. Сейчас ты рыкнул, ударил, они и падают как груши. А будешь зверствовать - нарвёшься как я. Всегда позволяй человеку уйти. Загонишь в угол - умрёт но порвёт тебя".

Семёныча после этого я не видел. Да и не должен был, в общем-то.
Под влиянием его истории вкупе с кое-какой дополнительно полученной информацией, месяца три спустя я закончил работу по данной специальности.
fence!

(no subject)



Замечательное утро. Солнечное, умиротворённое. Тихо на улице невероятно. Пока шёл на стоянку, тихонько напевал "Que Sera, Sera" Дорис Дэй, а когда сел в замёрзшую машину, запел в полный голос.

За ночь стёкла машины покрылись инеем. И впечатление было такое, будто кто-то, очень талантливый и старательный, всю ночь наклеивал на стёкла крохотные снежинки. Я включил двигатель на прогрев, а затем приложил к стеклу руку. И стекло оттаяло точно по контуру моей ладони.

Вот так и с людьми. Дотрагиваешься до человека - а он холодный. Холодный настолько, что обжигает своим холодом. Прижимаешь его к себе, а руки сводит. Суставы выворачивает. Пробирает тебя аж до сердца. И выхода всего два: либо замёрзнуть тут вместе, либо убрать руки и бежать без оглядки.

А можно как всегда: верить. Иррационально верить в себя. И в то что всё будет так как ТЫ хочешь, а не так как хором кричат окружающие. Верить не благодаря, а вопреки. Любая вера - она по определению вопреки. Держаться до последнего, не боясь замёрзнуть.

И в который раз сорвать банк, чувствуя как человек, которого ты выбрал, медленно, словно нехотя, но потом всё быстрее и быстрее - оттаивает в твоих руках.
fence!

(no subject)



Как на мне отразилась смерть отца?..
Говорить об этом сложнее чем можно себе представить. Вообще о человеческом горе сложно писать или говорить, а мне сложно вдвойне. Правильнее, каноничнее что ли, было бы написать, что смерть отца раздавила меня, заставила выть на луну, разрушила мою жизнь. Но это не так. Совсем не так.
Первые несколько месяцев смерть отца вообще никак на меня не повлияла. Я спокойно ходил в школу, играл со своими друзьями, шутил, смеялся и вообще, вёл себя так как вёл себя любой ребёнок моего возраста.
Вспоминая то время сейчас, я могу сказать: я просто не верил, не принимал того факта что отца больше нет. И вёл себя так, как будто он в очередном, на этот раз очень длительном, отъезде.

Человеческая психика - штука весьма сложная. Психика, как и живой организм, в состоянии сама себя лечить. Куча защитных механизмов неслышно вращают свои шестерёнки, оберегая личность от распада. Детская психика, как видится мне (Фрейд с Юнгом тихо улыбаются в углу) предмет значительно более тонкий. Хотя бы потому, что далека от норм и канонов. Хотя бы потому, что не втиснута в рамки и способна реагировать не шаблонно.

В какой-то момент я просто запретил себе, маленькому человеку, думать о том, что могло принести мне серьёзный вред. В нашей осиротевшей семье было кому думать об этом горе.

В отличие от меня, мама была взрослым, сложившимся человеком. С вполне стандартными реакциями на происходящее. У неё не было никаких заслонок, позволяющих отгородиться от реальности. И реальность обрушилась на неё, словно снежная лавина.

Она пыталась держаться. Пыталась бороться. Как по расписанию делела всё то, что делала "до". Но теперь глаза её смотрели не наружу, а внутрь. Иногда, когда я забирался к ней на колени и что-то рассказывал, пытаясь выдернуть её из лабиринта, в котором бродила её душа, её глаза ненадолго становились осмысленными. Некоторое время она пыталась меня слушать, но после всегда. Всегда начинала плакать. Мне часто было одиноко и страшно в нашем, ставшим пустым, доме. Но несколько жутких истерик, к которым неизбежно приводили мои попытки расшевелить её, заставили меня держаться от неё подальше.

Иногда она оживала сама, без постороннего вмешательства. Лихорадочно листала альбомы, лихорадочно звонила подругам, лихорадочно интересовалась моими делами в школе, металась и... это тоже было страшно. Подруги, такие же офицерские жёны, делали что могли для того чтобы её вытащить. Однажды в нашем доме даже появился лысеющий, но вполне статный офицер. С нездоровым блеском в глазах, мама приводила себя в порядок и готовила ужин. Мне она сказала что у нас будет гость. И мне не понравилось как она это сказала.
Закончив приготовления, мама уселась на табурет в кухне и замерла. Замерла без движения.
А я смотрел на неё, не имея сил оторвать глаза.

Какая же она была красивая. Смертельно красивая. Страшно, надрывно, душераздирающе красивая.
Сейчас я понимаю, что смерть тогда уже коснулась её своей костлявой клешнёй. Увядание ещё не отпечаталось на лице, но... что-то витало вокруг или над. Птица-подранок. Лекарство от морщин.

Звонок в дверь выдрал нас из оцепенения. Я не помню лица того, кто вошёл в дверь. Помню только букет роз, который он вручил маме, и какие-то конфеты мне, которые я так и не взял. Мама оживилась. Они о чём-то говорили, он шутил, она даже смеялась. А я стоял у порога кухни и жёг его взглядом.
Ему было не место здесь. На этом месте мог сидеть только отец.

Боги, боги... К нашему общему несчастью, моя мама думала точно так же. Она взглянула на меня. Потом на него.
Потом снова на меня. А потом попросила его уйти из нашего дома.
Он ушёл не задавая вопросов. По всей видимости, он был хорошим человеком. Но недостаточно хорошим, чтобы заменить нам отца. Недостаточно.

Мама очень старалась не плакать при мне. И если я не дёргал её намеренно, не плакала. Но почти каждую ночь в течение нескольких лет, она оставляла меня вечером в моей комнате, закрывала дверь в свою и оставалась наедине со своим горем. Она очень старалась плакать как можно тише. Но я слышал. И всё понимал.

Тихий вой, доносящийся из её комнаты сводил меня с ума. Притом не в переносном, а вполне в прямом смысле. Детские страхи весьма замысловаты, что впрочем не делает их менее страшными. Вой, который издавала умирающая от тоски мама, заставлял меня думать что вместо неё в её комнате сидит жуткий монстр.
Я дрожал под одеялом и пытался закрыть уши, но высокий звук просачивался сквозь подушку и заткнутые пальцами уши. Просачивался и резал как бритва.

Ужаснее всего был даже не звук, а сама ситуация. Когда ребёнку страшно ночью, он зовёт маму.
Но я не мог позвать маму. Я не мог войти в её комнату, потому что был уверен: её там нет. Там монстр, который почему-то занял её место.

Мама была сильной женщиной. Вероятно, поэтому она и протянула аж шесть лет.